Я и память.

И всё-таки, что же ты – память? Достоинство , дар Творца, или, может быть, наша суть? Иногда кажется, что наша жизнь – до определённой степени интерактивная база данных о том, что было с нами, с разной степенью болезненности пополняемая всё новыми и новыми порциями информации, изрядную долю которой лучше бы не только не помнить, но даже и не пытаться вспоминать.

Примерно такие мысли возникают у меня, когда я гляжу на неё, лежащую неподалеку: смуглую, миниатюрную, изящную. Память всегда была её отличительной чертой, я бы даже сказал – главным её достоинством; я не могу припомнить ни одного случая, чтобы она что-нибудь забыла, чтобы из её необыкновенной памяти выпал хоть маленький кусочек информации, которую жизнь доверила ей.

Она помнит до последней цифры громоздкие, очаровательно-безумные таблицы, при попытке подумать о сути которых мне всегда становится стыдно за цивилизацию, отдельные представители которой сумели изобрести этакую математически-бюрократическую дрянь, основным смыслом которых на самом деле является абсолютное отсутствие всякого смыла. Её божественно безотказная память ревниво хранит для меня строки Пелевина и Акунина, Куэльо и Саймака: всех тех, кто в очередной раз повторил попытку Икара долететь до самого верха оставаясь при этом на земле. Она помнит подробности вдумчивых миньетов из пошлых порнофильмов и переполненный вечными истинами трагизм исторических фильмов (тоже, впрочем, насыщенных той или иной формой вдумчивых миньетов). Причем, что важнее всего, ей абсолютно безразлично, что помнить: она никогда не делала попыток анализировать то, что могла безошибочно воспроизвести, видимо, не видя в этом никакой нужды.

Поразительно, но для неё обладают абсолютно равной ценностью словарь Лонгмена и моё бестолковое послепохмельное графоманство (так и представляется маньяк – граф, неутомимо носящийся с топором за перепуганными девками в приблизительно-аккуратной среднерусской деревеньке). Даже эти строки, написанные в основном о ней, скорее всего оставят её абсолютно равнодушной, как оставили безучастной Ялом и Ницше.

И вот я, не обладающий её прекрасной памятью (или, быть может, не умеющий пользоваться своею), зато безпрестанно анализирующий всё на свете, всё ближе и ближе к мысли о том, что в этом её холодном безразличии значительно больше разума, чем в бешеных скачках моего ума!

Кроме удивительного свойства помнить, у неё ведь есть, свойство, пожалуй поважнее – забывать. То , что я велел ей забыть, она забывает окончательно, наглухо, и без кровавых рубцов.

Как знать, возможно, через тысячелетия исканий, лжи, и убиения несметного количества себе подобных, мы придем к тому, что есть у неё уже сейчас: вместо болезненного, мучительного и смертельно опасного анализа – великолепная в своём безпристрастии и безразличии память.

Стоп! – вдруг кричу себе я, перечеркивая все, о чем думал раньше. Откуда тебе знать?! Неужели все дело во внешних проявлениях? В словах, в жестах, в тех самых строчках? А может быть, ей доступна высшая форма мышления, которая достигла такого совершенства, что все свои выводы оставляет всегда при себе, не допуская никакой их наружной реализации. Но чем тогда этот сверхразум отличается от полного безмыслия? У меня нет ответа самому себе, и я опять погружаюсь в подобие того самого безмыслия. Тупик.

- Ну, скажи мне, открой свой секрет! – молю я её, но она либо несказанно умна, либо невыносимо глупа – результат тот же – она благородно молчит, продолжая помнить все то, что счел нужным помнить я.

И все-таки, что: абсолютное безмыслие, набор символов, который не может ничего значить для неё, а значит лишь для меня: любовь, ненависть, боль, радость, мечта, очарование, наслаждение, опять боль, триумф и печаль открытий? Или, наоборот – бесконечная мудрость , оставляющая все это мне, концентрация высшего разума, предназначенная пристыдить меня моим играющим в песочнице времени умом?

А ведь как бешено несётся бурная река времени. Каких-нибудь двадцать лет назад она была бы сущим чудом, фантастикой, недостижимой мечтой. Никто бы мне не поверил, расскажи я о ней тогда. А сейчас она – просто двухгигабайтная флешка, подаренная мне ко дню рождения почти год назад.

Или не просто?

 

 

Spantamano. 17.12.2007

Чистой воды стеб на заданную тему

ПРАКТИКА С ЗАПАШКОМ

Не все то золото, что блестит

Не все то дерьмо, что воняет.

 

Кингсли Шеклбот вертел в руках ручку, сидя в мягком кресле за огромным столом в кабинете министра магии. Он вглядывался в глаза стоящего перед ним юноши, но видел лишь своё отражение в стёклах его очков.

- Понимаешь, Гарри, это правило, оно распространяется на всех. И даже учитывая все твои заслуги…

«Меня сейчас стошнит. Прямо у него в кабинете. Закончится ли это когда-нибудь. Я хочу быть обычным человеком. Надоело – заслуги, заслуги, герой…»

- мне совершенно неинтересно, где ты провел этот год. Я даже не буду у тебя спрашивать. Хотя все безумно заинтригованы, всё наше сообщество хотело бы знать…

«Вы всегда всё про меня хотите знать. Вопрос в том, хочу ли я, чтобы вы знали»

-но правило гласит: любой, поступающий в авроры, должен пройти небольшую практику, какое-нибудь несложное задание. Я думаю, Гарри, это  не составит проблемы для тебя.

- Ну конечно же не составит. Что я должен делать?

- Ответ настоящего мужчины. Другого я от тебя и не ожидал. Итак: город, в который тебе предстоит отправиться, называется Смолвиль, это в США. Ты слышал что-нибудь про межпланетную разведку?

- Нет, но, думаю, услышу.

- Да, Гарри, услышишь и прямо сейчас. Итак, существует связь магических сообществ не только между странами нашей планеты, но и с другими мирами.

- Ух ты , как интересно. Никогда бы не подумал.

- Ну вот, наши коллеги с планеты …-Кингсли заглянул в бумажку- Анк-Морпорк предупредили нас, что в этот Смолвиль ожидается прибытие какого-то злобного, но слабосильного чуда по имени – опять заглянул в шпаргалку- Фекалоид- . Ну вот. Дело проще простого- через сеть каминов в Смолвиль, Фекалоида изолировать, написать отчет о практике, сдать лично мне. Успехов, Гарри. Мой помощник проинструктирует тебя о способе доставки. Да, чуть не забыл. У тебя будет помощник. Некто Ринсвинд Анкский. Черт, ну и имена у них. Это их волшебник. Довольно известный , кстати. Удачи, Гари.

Кингсли Шеклбот, подтянутый, сосредоточенный, встал из-за стола, подошел к Гарри, пожал ему руку. Но почему его глаза не смотрели в глаза Гарри? Может, чтобы не видеть своего отражения в стеклах очков? Они пожали друг другу руки. Перед тем, как выйти из кабинета министра, Гарри обернулся и сказал:

- Да, этот год мы с Джинни провели в Карпатах. Отдохнули от всего. Поближе к небу, как говориться.

Юноша в тёмной мантии вышел в коридор и мягко затворил дверь.

«Так я тебе и поверил, старый хитрец. Несложное задание. В котором участвует межпланетная разведка. К тому же, присылая представителя.»

« Ну конечно, Карпаты. Так я тебе и поверил, маленький врунишка.»

Если бы они могли читать мысли друг друга!

***

- Скажите пожалуйста, как мне найти Кларка Кента- улыбаясь, и глядя в серые глаза проходящей мимо женщины, проговорил Гарри. Это имя ему назвал помощник министра. Этого человека он должен был найти. Правда, он не понимал, зачем.

- Нет проблем. Я проведу Вас – Кларк мой сосед- ответила леди.

Через десять минут Гарри давил на кнопку звонка у ворот обыкновенного особняка.

- Вы не знаете, зачем я должен с Вами встретиться- с легкой улыбкой спросил он у вышедшего к воротам мужчины.

- Знаю – неожиданно ответил тот- я должен что-то унюхать…

- Чего – переспросил Гарри?

- А вот поди ж ты, разбери. С тех пор, как упал этот чертов метеорит, со мной происходят очень странные вещи. Вот и это… Знаю, что ты должен ко мне прийти, знаю, что я должен что-то унюхать. И – всё

С улицы раздался вопль и грохот  упавшего тела.

- Ну вот, опять какая-то ерунда.

Они выбежали во двор. Отряхивая пыль, во дворе стоял мужчина в полинявшем балахоне, с ободранной шляпой, на которой было вышито слово "вАлшебник". Отряхнувшись, он пошел навстречу к ним.

- Ты, видно, Поттер- с полувопросом, полуутверждением ткнул он пальцем в Гарри. У нас работа, парень. Пора спасать мир.

***

 

- Мы в дерьме, парень.

- Да уж. Главное, чтобы дерьмо не оказалось в нас.

Прошло три дня с момента их встречи. Они успели узнать друг друга. Они несомненно пришлись друг другу по вкусу. Но вчера прибыл тот, кто не пришелся по вкусу никому в округе. Фекалоид. «Злобное но слабосильное чудо» оказалось реальной проблемой. Оно обладало абсолютной устройчивостью против магии и бесконечным запасом фекалий, каковыми запасами и забрасывало все вокруг.  Попытки контакта ничего не дали.

Смолвиль тонул в говне. Ужасный смрад стоял вокруг.

Все испробованные средства оказались бесполезными.

Ужасный смрад мешал Гарри думать. Почему Смолвиль. Что кроется за всем этим. Пожалуй, придется разявиться отсюда, чтобы решить этот вопрос.

Громко хлопнуло, и Смолвиль остался нюхать говно без Гарри.

Кингсли Шеклбот сидел, глядя в огонь в камине, думая о нелегких магических делах, когда удивительно знакомая голова появилась там, в пламени, и сама состоящая из пламени.

- Здравствуйте, господин министр.

- И ты здравствуй, Гарри. Что случилось? Тебе нужна помощь?

- В общем-то, да. Скажите мне имя человека, который выходил на вас по этому делу. Ну, с этого … Анк-Морпока.

- Я не могу этого сделать, мой мальчик.

Какое-то время огненная голова Гарри молча смотрела на министра магии из камина.

- Ну, ладно. Бен Недал, чиновник межпланетной разведки.

- Спасибо, господин министр. Орден Феникса фореве!

 И голова исчезла.

***

- Ну ты парень, даешь. Ты оставил меня одного расхлебывать это дерьмо! У меня подходит к концу освежитель воздуха! Скоро оно зальёт нас!

- Потерпите немножко. Магия не действует на него, но действует на окружающий мир.

ФРИЗУС! – Прокричал Гарри, и всё вокруг мгновенно покрылось инеем.

- Ну вот и славненько. Говно не тонет, но прекрасно замерзает.

- Но замерзаем и мы!

- Это ненадолго. Идем искать рифрежератор.

Когда они загрузили Фекалоида в рефрижератор, Гарри бросил быстрый взгляд на Ринсвинда. Его заклинание Петрификус Тоталус прозвучало чуть раньше Экспелиармуса инопланетянина.

- Ну вот,  Кларк. Теперь главное – не открывать этот рефрежиратор. И понять, чего же они все хотели от тебя.

 В воздухе стояла чудесная свежесть, такая свежесть, какая бывает в марте, когда утром был морозец, а к обеду стало тепло.

- Нам бы только это разнюхать.

- Разнюхать… разнюхать! Чую! Что за запах! Быстрее за мной!

И Гарри побежал за Кларком, который, принюхиваясь как ищейка, взял след…

***

- Теперь я должен Вам все рассказать. Без Вашей помощи мне всё равно не передать их тем, кому они нужны. Ну и что нам делать с этой Реликвией?

- Конечно, мой мальчик, должен. Я думаю, ты написал отчет?

- К отчету вернемся. Так вот, этот год я и правда провел в Карпатах. Но я не отдыхал. Я учился у тамошнего волшебника являться на другие планеты.

Кингсли Шеклбот поднял бровь, но промолчал.

- Ну да. Гермиона где-то вычитала, что можно общаться с сообществом инопланетных магов. Но в основном пользуются сложной системой летиключей. Я же узнал, что в Карпатах живет волшебник, умеющий являться на другие планеты. Когда я тонул в говне в этом вонючем Смолвиле, я думал о том, зачем явился сюда этот Фекалоид. И понял, что узнаю это только там, у этого Недала.

На непроницаемом лице министра магии невозможно было прочесть ничего, но Гарри тоже говорил очень спокойно, как о бесконечно будничной вещи.

- Ну вот, я нашел этого Бена Недала. И чуть-чуть с ним поработал.

- Чуть-чуть?

- Да- спокойным тоном сказал Гарри. Вся история Ринсвинда Анкского, и постоянно остающегося в тени Бена Недала – большая погоня за постоянно ускользающей от них Реликвии. Это очень ценная штука, но только на планете Мир. Её жители отдадут всё за неё. Она невидима, и, грубо говоря, не имеет размеров. Зато у неё есть запах. Очень характерный запах. Правда , он очень слабый. Не слыша её запах, найти её невозможно. Она упала в Смолвиль внутри метеорита. Уж не знаю, чего хотели за неё взять Ринсвид и Недал, и как они заставили Фекалоида отправиться в Смолвиль повонять…

- Мы обменяем Реликвию у Мирян на качественно новые знания в области магии- сказал Кингсли Шеклбот – и мир опят будет тебе благодарен, Гарри.

Гарри махнул палочкой. Из стены выплыл волшебник в смешной шляпе.

- Мы хотели поместить тебя в Азкабан, но наши друзья c Анк-Морпорк настояли на заточении твоем заточении в тамошней тюрьме. Подумай, дружище, ведь бежать можно и в тюрьме – мысленно, конечно. Ты всегда мечтал о скуке и серых днях. Что ж, мечты должны сбываться.

- Кстати, Гарри – сказал министр – а отчёт?

- Да, совсем забыл.

Он вышел из комнаты и вернулся с герметично закрытым пакетом.

- Вот. Только он малость завонялся…

Когда Гарри открыл пакет, оттуда донеслась ужасная вонь.

 

 

- Убери, убери! – закричал Шеклбот.

- Как скажете, господин министр – улыбнулся Гарри Поттер и тихонько спрятал пустые листы в пакет.

Что это? Зачем? Кто вращает этот сумасшедший калейдоскоп похмельным утром? В чьём безумном, воспалённом мозгу рисуются такие картины?

Иначе, куда так уверенно шагает этот мальчик в очках? Один в целом мире. Почему чёрная мантия его так похожа на кимоно самурая, идущего на последнюю битву?

Кто этот невысокий мужчина с сальными чёрными волосами? Он так радостно идёт навстречу мальчишке, наверное это его старый приятель. Боже, какая встреча.

Почему же так дика и безумна эта картина?

Не из-за того ли, что за спиной мальчишки черно от тысяч стоящих за ним, и не видно края этой армии, и два рыцаря в сверкающих латах стоят впереди , и рыжие волосы их полыхают ярче сверкающих лат. И напряглись все, как перед последним боем.

Не из-за того ли, что за спиной странного и пронзительного мужчины черно от тысячи тысяч тех, кто уже готов впиться в горло и не отпустить никогда.

Не из-за черного ли леса, вечного как мир, молчаливого как торговки на субботнем базаре, загадочного, как прыжок в неизвестность?

Но подошли они друг к другу, два старых знакомых, одни в целом мире. Не было слов. Просто глаза смотрели в глаза. И мир закрутился безумной каруселью. И дыбом встали волосы у Снейпа. И дыбом встали волосы у Гарри Поттера. И сила встретилась с силой. Огромную долину, две армии от края мира до края мира накрыл синеватый сверкающий купол. А внутри этого купола перестала действовать любая магия. Только магия маленького мальчика и профессора Хогвардса Северуса Снейпа. И развёл Снейп руки в стороны. Рухнула куда-то вниз земля вокруг них. Остались они стоять на верху колонны посреди пропасти. Двое. Напряжение их магии достигло своего пика. И застыло на этом пике. Визгливый голос Снейпа пронёсся над долиной.

"Армагеддон!"

 И армия его пришла в движение. Огромными крюками обходя пропасть посреди долины, кинулась армия тьмы на армию света. Но не дрогнул никто. Не побежал. А два огромных крюка, распадаясь на отдельные существа, жестокие и яростные, сомкнулась как раз на выдвинутом вперед острие Дамблдоровой армии. Засверкали мечи в руках Фреда и Джорджа Визли. Полетели в стороны головы и руки. Дрогнул поток, рассыпаясь. И стояли насмерть былинные богатыри и викинги из саг. Сегодня каждый обрёл свое настоящее лицо.

И туча стрел обрушилась на нападавших : это взялись за своё дело весёлые молодцы из шервудского леса в зелёном сукне.

А далеко-далеко маленький паучок в правом нижнем экране монитора вдруг стал большим-большим, на весь экран. И сказал худому носатому парню по имени Антон.

- Привет!

- "Сам привет!" – был ответ.

- Я паук!

- Я вижу!

- Нет, ты не понял. Подумай: если есть широкая паутина, значит где-то должен быть крутой паук! А зачем пауку ткать паутину?

- Надеешься наловить побольше мух, паучара?

- Я уже поймал в свою паутину всё, что только можно поймать. Я поймал этот мир. Те смешные ребята, которые выпустили меня думают, что смогут управлять мной, когда закончится их маленькая разборка… Вам ребята, как вы выражаетесь, кердык! Причём всем вам. Я тут такого сейчас наиграю вам с этой паутинкой…

А во всём мире в это время у сотен мониторов сотни рук с поразительной скоростью набирали заклинания на клавиатурах компьютеров – но паук с той же скоростью создавал новые. И мониторы кидались на сидящих за ними людей, и мыши охватывали шеи и душили, и пальцы прилипали к клавиатуре.

Паук встревожился. Паук почувствовал неладное. Слишком мощным было противодействие. Стало не до разговоров. А Антон Городецкий положил пальцы на клавиатуру компьютера – пальцы не двигались, но заклинания перетекали с рук его в этот загадочный, нереальный компьютерный мир, который настолько прочно сросся с реальным миром, что они стали напрямую зависимы друг от друга. И поскольку судьба одного из них повисла сейчас на волоске, в огромной опасности оказался и настоящий мир.

Антон оказался как раз тем недостающим звеном в цепи компьютерщиков – магов, противостоящих чудовищному компьютерному вирусу магического происхождения и сути. Паук не выдержал. Слишком мощной был удар Великого Иного – заклинания переведённые на компьютерный язык оказались эффективными. Паук исчез. Сотни людей, сидящие за компьютерами во всём мире, упали в изнеможении на пол. Откинулся назад на стуле Антон Городецкий, Великий Иной. Он спал. Вся его жизненная сила ушла на победу над вирусом.

А Гарри наблюдал за битвой. Краешком глаза. Потому что всё его внимание было приковано к глазам Снейпа. И звенящей тишине между ними. И к гудению синеватого магического купола вокруг них. И вся чудовищная, неизмеримая, безграничная сила, которую он чувствовал в себе все эти дни была направлена на одно- уничтожить Снейпа. Испепелить. Развеять. Уничтожить. Но эта безграничная, беспредельная сила наталкивалась на другую – встречную силу, не капли не уступающую. Результатом был синеватый купол над долиной, напряжённые лица, звенящая тишина, странная связь между двумя людьми, безгранично ненавидящими друг друга.

А в долине шёл бой. Левую колонну нападавших сильно прореживали лучники, осыпая градом стрел. Каждая стрела находила свою цель, тут же на тетиву ложилась новая стрела, и взлетала в небо навстречу очередной цели, но поток нечисти не иссякал. А вокруг Фреда и Джорджа Визли, казалось, образовались два магических круга, которые никто не мог преодолеть. Вот только магия здесь не работала. Кто бы ни пытался применить заклинание, удивительный купол, составленный из пылкой ярости маленького мальчика и холодной ярости опытного волшебника глушил его с еле слышным шипением, будто горящую спичку окунали в воду. Магию здесь создавал бешеный танец двух мечей. Сверху две ослепительно-рыжих головы походили на вершину волнолома, о который разбивались грозные штормовые волны.

И внезапно прямо с неба полыхнуло огнём. Огнём, сжигающим воинов Дамблдоровой армии десятками. Полыхнуло из разных мест. И из сизого марева неба один за одним вываливались огромные бронзово-золотые, зелёные, серые туши с горящими блюдцами глаз. Вываливались, ложились в воздухе на крыло, закладывая немыслимый вираж, взмывая вверх, чтобы вновь зайти сверху и полыхнуть огнём. Огромные, практически неуязвимые, летящие с удивительной скоростью. Теперь трудно узнать, как Снейпу удалось привлечь драконов на свою сторону, как удалось управлять ими.

На драконах, летящих спереди, виднелись крошечные башенки наездников. Остальные держались в их фарватере. И казалось внизу, что нет спасения от огненной смерти в чешуйчатой броне. Попытки поразить драконов стрелой или копьём разбивались о толстую чешую.

Спасение пришло сверху. Из тучи вывалились три чёрных точки. Вывалились, какое-то время продолжая падать, потом резко ушли в сторону, взяв курс на стаю драконов, как раз заходящую для очередной атаки. И увидев их, радостно вскрикнули воины армии Дамблдора. Два лучших квидиччиста выходили на свою самую великую игру. Виктор Крум. Анджелина Джонсон. Один из лучших драконоведов и укротителей драконов Чарли Визли выходил на свою великую схватку с драконами. Они пролетели, как метеоры, совсем рядом с драконами, оценив ситуацию, и ушли назад в тучи.

- Только в глаз – кричал Чарли, и ветер сносил его слова. И помните: самое главное – не бояться! Они это чувствуют. Вы должны чувствовать себя, как хозяева: драконы восстали, но вы скоро приведёте их в чувство- вот что вы должны ощущать. Они должны вас бояться. Иначе – всё! Каждый из вас должен рассказать своим.

И они разлетелись каждый в свою сторону, чтобы через минуту вылететь с трёх разных сторон каждый со своим отрядом. Как три роя мошкары. На лучших мётлах, которые только удалось собрать со всего мира.

Про магию пришлось забыть. Луки были бесполезны. Нужен был мощный бросок короткого копья в глаз. В ужасный, сверкающий, безумный глаз дракона. Они горели,как мотыльки на свечке. Но пока двое горели, третий наносил этот удар, и падали чешуйчатые туши вниз, давя своих и чужих.

Вспыхнула огненным факелом Анджелина Джонсон. Вспыхнула и сбила последним отчаянным броском своего второго дракона. Как комета, носился меж драконов Виктор Крум, выпустивший копьё из обожжённой руки, отвлекая драконов на себя, пока товарищи наносили удары.

Но с тех драконов, на которых были наездники, летели меткие стрелы, сбивая квиддичистов. И пять оставшихся драконов против десятка полуобожженых смельчаков оставались реальной силой. Пока не раздался жуткий клёкот в небе. Пока откуда-то сбоку не возникли три гиппогрифа. Им не нужны были наездники. Их вёл Клювокрыл.

Кто не видел, как гиппогриф, подвижный и ловкий как ветер на огромной скорости откусывает острым как сабля клювом бронзово-золотую голову дракона, оглашая окресности жутким триумфальным криком, тот вряд ли сможет себе это представить. Кто не видел, как догоняют три гиппогрифа двоих скрывающихся в далёких облаках драконов, тот не видел триумфа.

И продолжался бой, и смотрели глаза Гарри в глаза Снейпа, и все заклинания были забыты, помнилось лишь об одном: не отступить. Не сдаться.

И будто страшная мутная волна хлынула из-за холмов. Орки. Ужасные создания верхом на ужасных четвероногих Гхолах. Казалось, ничто не сможет остановить этот жуткий, холодящий кровь бег яростных, чудовищных созданий.

Но повернулись весёлые парни из шервудского леса в зелёном сукне, стали плечом к плечу. И залпы стрел вырывали из этой страшной волны одного орка за другим.

Но сверкнула серая молния из края чёрного леса. Сверкнула, рассыпалась на летящих с чудовищным воем оборотней. Стрела летит в цель. Стрелу не остановить.

Летит, подвывая, впереди стаи волков-оборотней Рюмус Люпин, летят они с жутким воем за ним, навстречу мутной волне орков. Без страха. Откуда у оборотней страх? Слюна с оскаленных клыков брызжет. Ветер в ушах свистит. А цель четко видна. Каждый видит горло, в которое вцепится. На лету. Смыкаются зубы на горле Гхолов, падают орки в траву. А стрелы лучников всё находят своих жертв, довершая работу. Страшные серые стрелы-оборотни. Поющие стрелы ребят Робина Гуда.

Взлетают в воздух серые тела, подброшенные страшными когтистыми лапами Гхолов. Но другие летят дальше, перекусывая глотки, откусывая головы орков, останавливая жуткую волну. А стрелы добивают тех, кто пытается подняться.

А с другой стороны приближаются к армии Дамблдора, мерно покачиваясь, огромные тролли с дубинками в руках. Глаза их безумны. Они не спешат. Они идут молча. Кто их остановит. Это от их поступи так дрожит земля? Или от мерного бега великанов, появившихся на горизонте. Великаны бегут плотной группой, а впереди – Гроп и Хагрид. Только сила может заставить великанов подчинится и выполнять приказы. Только нечеловеческая ярость и устремлённость потерявшего всё даёт такую силу.

И хрустят кости в жутких объятьях – будто старые друзья встретились, будто горы обнимаются. А Хагрид не спешит с троллями обниматься. У него – другая задача. Он другого старого знакомого ищет. Чтобы поздороваться. Но что-то не видно Томаса Редла в толпе нападающих. Силен Лорд Волдеморт в магии. Вот только неожиданная штука приключилась. Перестала вдруг магия действовать над некогда красивой, а теперь обожжённой, покрытой телами, залитой кровью долиной. Со стороны жуткий Лорд на битву смотрит. Вдруг поменяется расклад. Вот тогда…

А силы поменьше у него стало. Не подпитывает Снейп его больше. Самого бы подпитал кто. Тонет Снейп в глазах маленького но очень сердитого мальчика. В глазах, полных решимости, гнева и печали. Не то, чтобы слабел Снейп. Есть еще сила. Много силы. Только ситуация всё больше на патовую смахивает. Не может он с мальчишкой ничего поделать. И мальчишка с ним. Застыли они: чёрное в белом, белое в чёрном.

И нечеловеческий крик пронёсся над долиной. Из самого острия Дамблдоровой армии. Упал Фред, в спину поразил его ужасный топор палача Макнейра. А Джорджу ещё больнее чем брату, оттого и крик такой – леденящий душу, останавливающий сердце. Ухмыляется Макнейр, для нового удара топор заносит. Так, ухмыляясь, голова и отлетела.

А от крика этого Гарри как бы очнулся, со стороны на всё это посмотрел. Равны силы со Снейпом, никто победить не может. Вздохнул глубоко, кинулся на Снейпа и впился зубами в глотку. Так просто всё оказалось. Липкая дрянь заполнила рот, полилась на рубашку. Но не отпустил Гарри Поттер ненавистной глотки. А купол над долиной исчез.

Вот и самое время Томасу Редлу показать, кто здесь настоящий волшебник. Взмахнул он палочкой волшебной и наткнулся взглядом на жутковатые чёрные глаза. В обрамлении поседевших в одночасье волос. И пока открывался рот великого чёрного мага, лорда Волдеморта, для ужасного заклинания, нечему стало открываться. У скорпионов рта нету. А он вдруг превратился в большого чёрного скорпиона. А скорпионы волшебных палочек держать не умеют. Нечем. Накрыл стеклянным колпаком его Рубеус Хагрид , наложил заклинание на тот колпак, не спеша подошел к валяющейся на земле волшебной палочке, сел на землю и заплакал. Ну вот и всё.

А лучшие боевые маги Дамблдоровой армии, в схватку до тех пор вступать не спешившие, уже работали. Быстро-быстро трансфигурировали врагов стоящие рядом Макгонагел и Гермиона. В ёжиков и фламинго, в кроликов, бобров и козлов. Будто волна катилась по атакующему воинству. И трансфигурировалось воинство в дичайшее стадо из безумного набора зверюшек. И всё покрывал леденящий, останавливающий кровь, непрекращающийся крик Джорджа, и продолжает рубить ужасный меч Гриффиндора всё, до чего мог достать.

Но вспыхивали зелёные молнии где-то сбоку, и поражали воинов Дамблдоровой армии насмерть. Мощные заклинания Авада Кадавра умеет создавать Белатрикс Лестранж. Пожалуй, наиболее сильным магом осталась она в армии Снейпа. Вот только Лайза уже рядом. Тронула она тихонько метавшую страшные заклятия направо и налево Белатрикс за плечо. И встретилась с ней взглядом. И улыбнулась: загадочно так, мечтательно.

- Ну, здравствуйте, дамочка. Вы, значит, кума моего уработали?!

Исказила злоба лицо Белатрикс, выкрикнула она смертельное заклятие , метнулась зелёная молния. Метнулась, да и ушла в сторону.

Магия у Лайзы поставлена хорошо. Можно даже сказать, очень хорошо. Да только магия штука хорошая, а если быстро так взять за волосы, да и головой об коленку, да и ещё раз - оно тоже помогает. И колдовать чего-то совсем не хочется. А хочется исчезнуть. Убежать от тупой боли. Потому что больно головой об коленку, особенно если с чувством. А чувства было много.

Ах как красиво смотрится: вроде обнимаются две подружки старинных, посреди крови и ужаса. Разве важно, что подружка Белатрикс на ногах тяжеловато стоит, даже вроде и совсем не стоит, на подружке своей висит. А подружка Лайза как-то странно так обняла её, вроде голову отвертеть собралась резким рывком.

Застыла сюрреалистичная картина, замерла.

 

"Вот такая вот развязка… И всё-таки, что же будет после?" Пора решать. Закончилось представление. Дальше будет неинтересно совсем. Но у каждой пьесы должен быть финал и эпилог. Уж они – то этого заслужили"

Огромную долину, заваленную трупами, залитую кровью, подёрнула странная рябь, воздух начал как-то странно складываться, искажаться. А потом все, кто остался жив, оказались в гигантской аудитории. А за столом преподавателя сидела тёмная фигура в чём-то вроде монашеской рясы. И пронёсся голос над аудиторией:

- Вы играли на славу. Я благодарен вам всем, без исключения. Каждый из вас выложился на полную.

Он поднял голову, два горящих глаза блеснули из тёмной глубины капюшона.

Мальчик по имени Гарри Поттер поднялся. Он просто привык подниматься во весь рост навстречу опасности. Сейчас опасности вроде и не было, но показалось ему, что нужно подняться.

- Так это ты всё устроил?

- Я.

- И как зовут тебя?

- Нет у меня имени. Это я всё вокруг создал. Я всем и имена дал. А мне имени некому дать. Тысячи имён у меня, и ни одно не моё.

- И что теперь?

- Интересный вопрос. Своевременный.

Смертей больше не будет. Достаточно. Вам придётся научиться жить. Естественно, две команды ваших придется разделить. Совместно проживать вам тяжеловато будет. В этой коммуналке будет слишком много скандалов.

- Уж не сомневайтесь- буркнула под нос Лайза.

- Ну, это сами уже организуете. Вот у него спросите- темная фигура указала рукой на мага по имени Гесер, сидевшего чуть поодаль от всех. Фигура Гесера чуть подсветилась.

- У них опыт в этом деле большой. Теперь далее. Должен быть приз. Приз будет. Он поднял голову и повернулся к Гарри Поттеру. Ты можешь выбрать одного из ваших, которого я прямо сейчас верну в этот мир.

Зал замер. Гарри Поттер замер и задумался.

"Дамблдор" – было написано у всех на лицах. "Дамблдор" – шептали уста.

- Фред Визли – спокойно сказал мальчик. Джордж, до того сидевший, уткнувшись головой в стол, поднял голову.

- Я хочу, чтобы вернулся к жизни Фред Визли, убитый в спину топором Макнейра. Так будет правильно. Я думаю, и Дамблдор, и мои родители согласились бы со мной.

- Я согласен с тобой, малыш- сказал профессор магии, директор Хогвардса, кавалер Ордена Мерлина, глава Верховного Магического Суда Албус Дамблдор с портрета на стене. Так должно было быть и так будет.

- Нет большего счастья в этом мире, чем видеть величие своего сына. Величие во всём. – в один голос сказали с другого портрета родители Гарри.

Вздох прокатился по залу. В полном молчании обнялись Фред и Джордж Визли. Обняли их Артур Визли и Молли, обняли Чарли и Билл. Перси тоже был рядом. В этой битве все стояли плечом к плечу. Только Рон остался около Гарри. Он нервно кусал губы. Нехорошие предчувствия терзали его. Рону почему-то хотелось побольше побыть рядом со своим другом.

- Продолжим. – изрекла фигура в капюшоне. Ну, проигравшая команда может быть свободна. Думаю, с дальнейшим устройством своей жизни вы разберётесь. Фигура повела рукой. Левая сторона аудитории опустела.

- Ну, и у нас осталось несколько, так сказать, вакантных должностей. Я думаю, никто не будет возражать, если я их распределю. По делам, так сказать.

Начнём с министра магии. Я думаю, многих удивит мой выбор. Но на то мы и люди, чтобы удивлять и удивляться. Но будем ближе к делу. Итак, министром магии будет… Артур Визли. Сейчас, как никогда, необходимо сотрудничество с магглами, коренное переустройство всей вашей системы, реорганизация. Артур прямо как для этой цели создан.

- Следующей должностью, о которой я хотел бы подумать, будет должность директора Хогвардса. Я думаю, это место могла бы занять Минерва Макгонагел. Она рассудительна и отважна, кроме того, у неё великое сердце. Да, я думаю, от нынешнего дня директор Хогвардс не будет подчиняться министерству магии. Я думаю, уважаемая Макгонаггел в состоянии справиться со школой без чьей-либо помощи. Удачи Вам! Да, и думаю , более подходящей кандидатуры на место профессора трансфигурации, чем девочка по имени Гермиона Грейнджер, вам не сыскать. Если вас смущает её молодость…

- Меня не смущает! – перебила Макгонагел. - Тем больше она успеет сделать!

 - Думаю, с остальным разберетесь сами. Осталось ещё два момента. Среди вас есть два человека, которых я просто не могу просто так оставить среди вас. Это будет непозволительно нарушать баланс сил в этом мире, и может привести к непредсказуемым последствиям. Лайза, Вам придется какое-то время побыть в моём обществе. Я думаю, я буду интересен Вам в качестве собеседника.

 - Лайза вздохнула – что ж, мне не привыкать. Но, я думаю, у нас найдётся, о чём поговорить.

- Ну и напоследок… Мальчик по имени Гарри. Ты заслуживаешь другой судьбы, простой и спокойной, Гарри. Слишком много тебе пришлось перенести в этой жизни.

- А хочу ли я такой судьбы? Откуда Вы знаете? Да кто Вы, в конце концов?! Почему Вы решаете за нас?

- Кто я? До сих пор не могу ответить на этот вопрос. Я рассвет и закат, я разум и безумие, я добро и зло. Я – это ты, Гарри. И он, и она , я – это все, и при этом я – это я. Но одно я знаю точно: сейчас я могу и должен решать за тебя, Гарри. Итак, завтра утром ты проснёшься в далёкой стране, которая называется Украина. Тебя будут звать Игорь Кондратюк. А чтобы тебе было веселее жить, ты будешь вести некую развлекательную передачу, где люди поют извесные песни под музыку.

- Но ведь у меня нету ни слуха, ни голоса.

- Вот в этом-то и всё веселье.

- Поверьте, мне было интересно с вами. Занавес!

И занавес упал, опустился над этой фантасмагорической аудиторией, и стало непонятно, было ли реальностью эта аудитория, или предрассветной частью беспокойного, кошмарного сна кого-то, кто спал на долине Великой Битвы за Жизнь.

Теперь нам уже не понять. Всё растворилось  в давних, невесть откуда пришедших строках:

 

И горел погребальным костром закат

И волками смотрели звёзды из облаков

Как раскинув руки, лежали ушедшие в ночь

И как спали вповалку живые, не видя снов

 

А жизнь – только слово,

Есть лишь любовь и есть смерть.

- Эй, а кто будет петь,

Если все будут спать?!

 

Смерть стоит того, чтобы жить.

А Любовь – стоит того,

Чтобы ждать

 

Была ли эта песня на самом деле, или это часть чьего-то сна , или беспокойное воспоминание… Разве в этом суть. А в чём же? – спросишь меня ты, мой друг. Не проиграть свою битву за жизнь? Быть может, быть может. Но, пожалуй, ещё важнее – не забыть её начать.

 

Львов, июль 2007

Два меча

Но неважно , кем были мы,

и кто мы теперь

Ведь это – не наша игра,

и не нам назначать масть

Но, мне кажется, стоит встать-

Даже если придется упасть…

 

- Ты должен встретиться с одним магглом, Гарри.

- Должен – встречусь.

Битва за жизнь

Или жизнь ради битв-

Всё в наших руках!

 

Константин Кинчев

 

Олень над Хогсмитом

 

Над живописной долиной восходило летнее солнце. Наступал потрясающей  красоты рассвет. Он повернул голову в сторону солнца и подумал: "Дело приближается к развязке. Вот только какой ей суждено стать – этой развязке. И что же будет после? Сможет ли кто-нибудь жить, думать, соперничать, интриговать, бороться так , как это делали они?"

- Все состоится здесь – решил он. Вздохнул, развел руки в стороны, - и будто с треском разорвали огромную простыню от края до края в темно-синем небе.

Далеко от этого места мальчик по имени Гарри Поттер вздрогнул и поднял голову. Он сидел в мягком глубоком кресле в кабинете директора, один среди множества магических приборов, теней прошлого, отголосков былых споров , окруженный пустыми портретами. Все волшебники с портретов ушли. Почему-то ему совсем не хотелось знать, куда они ушли, зачем, и скоро ли вернутся в свои портреты.

- Что чувствует марионетка, когда умирает кукловод? Кто-то сверху управлял тобой, дергал за ниточки, двигал туда и сюда – и вдруг ушёл. Ты жил, пусть и ведомый кем-то, но двигался, жил , а теперь лежишь бесформенной грудой на полу, и твои верёвки с крестовиной лежат рядом, и совсем некому дергать за них. Но я не был марионеткой, а Албус Дамблдор….., не был кукловодом. Он всегда, сколько я себя помню, управлял моей жизнью, просчитывал наперед каждый мой шаг, заботился обо мне, а я до сих пор до конца не знаю, куда он хотел меня привести, и какого финала он ждал от этого спектакля. Но у тряпочной марионетки нет шансов встать и пойти самостоятельно. А у меня есть. И я встану. Вот только куда потом идти…

Он пришел сюда, чтобы попытаться понять хоть что-нибудь, попытаться уловить хоть след мыслей, которые, возможно, продолжают жить в кабинете великого Дамблдора… но ничего так и не почувствовал. Вместо этого – пустые портреты, тишина ,полумрак и усиливающееся чувство тревоги в душе.

" Не может быть, чтобы не было выхода. Выхода, а главное объяснения всему". Всё перепуталось в голове у Гарри. "Я всегда точно знал, что я должен делать. Когда я не знал или сомневался – Дамблдор мне говорил. Кто скажет теперь? Гарри попытался остановить поток мыслей, с сумасшедшей скоростью проносящихся в его голове, понимая, что он лишь вхолостую ворошит факты. Ничего путного в голову не приходило. "Если не знаешь с чего начать – начни с начала" – вспомнил он. Началом для него была ярко-зеленая вспышка и чувство ужаса, которое она принесла с собой. Он попытался очистить голову от всего-всего на свете. Потом извлёк из самих глубин своих воспоминаний это – самое первое и самое ужасающее в его жизни воспоминание. И попытался раствориться в нём, стать этим воспоминанием, превратить его в весь мир, и превратить весь мир в него.

В какой – то неуловимо-короткий миг весь мир стал пустотой, стал ничем! Потом все заполонил ослепительный зелёный свет, непередаваемая боль, радость победы и горечь поражения, материнская любовь и отцовское внимание, стремление понять и тяга всё скрыть, жажда жизни и вырвавшиеся на свободу инстинкты убийцы, словом весь мир . Весь мир и что-то такое, что – мальчик очень остро почувствовал это- что не могло принадлежать этому миру. Это было похоже на холодное любопытство ко всему на свете, которое продолжалось неисчислимое количество лет и вдруг обернулось острым вниманием, чем-то, что захватило и увлекло.

И пришли странные, непонятные слова:

 

Я ждал это время, и вот – это время пришло!

Те, кто молчал – перестали молчать…

 

Пришли странные, непонятные – и тут же стали ясными и понятными, более того – самыми понятными вещами в мире. И хлопнуло что-то громко в кабинете – перед Гарри возникла женщина. И в портретах снова появились их хозяева. И во всех подсвечниках, во всех факелах зажегся свет.

Свет зажегся и в глазах Гарри. " В Хогвардсе невозможно являться" – спокойно сказал он- "А кто вы?"

"Отвечаю на вопросы в порядке поступления " – ответила она. "Конечно, невозможно! Но не для того ли мы живём, чтобы время от времени делать невозможные вещи? Это я давным-давно накладывала большинство защитных чар в Хогвардсе. Да, слишком давным-давно… так вот, кому, как не мне преодолевать их. Теперь второй вопрос . Я твоя крестная мама, мальчик. Сказку про Золушку читал? Так вот, Гарри, пора на бал".Глаза Гарри Поттера блеснули. Свечки вспыхнули ярче. Несколько магов на портретах отлетели, будто отброшенные взрывной волной. Красивая женщина спокойно смотрела на мальчика.

"Да, Гарри, я вижу, что я не поспешила с прибытием. Остынь, мальчик, ещё немного и ты высадишь Хогвордс высоко в небеса. Тебе надо учиться контролировать свою ярость, ты пока даже не чувствуешь, насколько ты силён. Я не смогу тебя долго сдерживать"- выражение ёё лица менялось на глазах, на нём проступала боль и напряжение-"Не напрягайся понапрасну, тебе ещё предстоит слишком много …"

Гарри Поттер отвернулся к окну. То, что он увидел в окне, заставило его сердце биться намного чаще.

Над Хогсмитом поднимались чёрные метки…

Раздалось два хлопка – и кабинет опустел. Тишина нависла над старинной мебелью, тишина проникла в потреты, молчали умудрённые опытом бывшие директора Хогвордса. Лишь один покачал головой и сказал :"М-да"…

Гарри и его новоявленная крёсная стояли посреди Хогсмита, недалеко от Трёх мётел. Количество смертожеров вокруг них впечатляло. Ещё больше впечатляло спокойствие Гарри. Поздравляю, крёсный – с видимой иронией сказала она.

Десятки пар глаз уставились на Гарри. Злых, горящих, беспощадных. Но он увидел в этих глазах что-то, что ему понравилось. Что-то, отчего ему вдруг стало очень-очень спокойно. Он увидел страх.

Мальчик в темной мантии повернулся к толпе смертожеров. И пошел им на встречу. И воздух внезапно стал таким густым-густым, каким он бывает ночью поздним летом в Запретном лесу. И таким же пропитанным опасностью. Фигура мальчика вдруг слегка засветилась в вечерних сумерках. Начали раздаваться хлопки. Это лопались смертожеры. Лопались, как воздушные шарики. Разлетались в стороны какими-то оранжевыми брызгами. Очень скоро остались только Гарри, его крёсная и тот, кто был во главе этой кодлы. Луциус Малфой. Гарри стоял и смотрел на фигуру того, кого так ненавидел. Того, кто принес ему так много боли и страданий. Он не чувствовал ненависти. Ненависть ушла, уступила место холодной решительности, брезгливости и простому желанию – поразить цель.

Луциус Малфой взмахнул волшебной палочкой и визгливым голосом прокричал: "Авада Кедавра!". Зеленая молния метнулась в сторону Гарри. Метнулась и ушла в сторону. Мертвая ворона упала на землю. Гарри Поттер посмотрел на мертвую ворону, улыбнулся, и просто освободил какую-то часть силы. Силы, которая с некоторых пор появилась в нем. Силы, с которой он ещё не был до конца знаком, но очень хотел познакомиться.

Что громыхнуло высоко в небесах. Столб оранжевого света ударил в землю. Ударил в то место, где секунду назад стоял Луциус Малфой. Стало очень тихо. Гарри посмотрел наверх. Над Хогсмитом поднималась фигура оленя с густыми рогами. Олень наклонил голову вперед, всем видом выражая готовность к атаке. Черных меток уже не было в небе.

Он подошел к тому месту, где несколько мгновений назад стоял его враг. Отверстие в земле выглядело очень глубоким. Выглядело бесконечным. Края его были будто сделаны из стекла. Будто вздох прошел в вечернем небе. И стало легче дышать. Что-то неуловимое отступало от Хогсмита. Что-то темное и опасное. Но Гарри чувствовал – они отступают, чтобы атаковать снова.

-Меня зовут Лайза – сказала крёсная. Прийти к тебе раньше я не могла, хотя и очень хотела. Все было бы намного проще. Намного больше людей остались бы живы. Но…

- А что произошло теперь?

- А теперь, мой мальчик, к тебе пришло то, что должно было прийти. Не могло не прийти. Пришла твоя сила. Правда, никто не знал, как именно она придет. Ты сам сломал все границы и барьеры. И знаешь, наверное, даже если бы ты не был Вершиной, проделав такое, ты мог бы достичь невероятного.

Гарри даже не стал спрашивать, что означает быть Вершиной. Он думал, о том, что же он сделал.

Лайза посмотрела на него своими зелёными глазами с лёгким голубоватым оттенком. Глазами ленивой пантеры, в лени которой таится туго-натуго сжатая пружина.

- Ты применил сам к себе заклинание "Авада Кедавра" наоборот.

И последняя пелена упала над декорацией этой фатасмагорической пьесы.

 

Для того, чтобы ударить, нужно сжать кулак.

 

И вот – мы делаем шаг

На недостроенный мост

Мы поверили звёздам

И каждый кричит – я готов!

Они медленно подходили к воротам Хогвардса – красивая женщина и полный сил мальчик. Они знали, что надо спешить, но им так хотелось пройтись рука об руку по зеленой лужайке.

 - Тяжело терять друзей и любимых людей Гарри, когда столько лет был рука об руку с ними. Вдвойне тяжелее видеть все это издалека, хотеть помочь и не иметь такого счастья. Место, где я была… Лайза зябко поёжилась Я не могла покинуть его и быть с вами, пока не произошло то, что произошло с тобой сегодня, Гарри.

Он внимательно посмотрел на неё. Мальчик, на которого вдруг свалилась огромная сила, принеся с собой ещё большую ответственность. Что ж, нам не привыкать, подумал он.

Так, беседуя, они подходили к главным воротам великого замка Хогвардс, замка, где – они это знали, им предстоит собрать армию. Армию друзей, людей которым есть что защищать и во имя чего умирать.

У замка стояла толпа. Профессор Макгонагел, женщина с мудрыми глазами, стоящая впереди всех, не отрываясь смотрела на кресную Гарри.

 

- Здравствуй, Минерва!

- Здравствуй, Лайза!

- Время пришло.

- Да, сестра. Наше время.

 

Все посмотрели на Гарри. Мысли в его голове вдруг стали четкими, простыми и полными смысла.

- Портреты -  спокойно сказал он- профессор Макгонагел, сейчас самое главное – портреты. Нам нужны все мастера, умеющие делать портреты.

- Да, Гари – с восхищением взглянула на него Макгонагел. Их не так уж много. И… она побледнела.

- Да – сказал Гарри – за каждым из них отправится мощная группа. Нельзя терять ни секунды. Давайте мне знания о них – сказал он и мягко посмотрел в глаза Макгонагел. Она чуть качнулась, но устояла.

- Спасибо – сказал Гарри через секунду. Простите, у нас мало времени. Где Хагрид?

- Недавно видели две фигуры: огромную и чуть меньше. Оба быстро бежали на Восток- мягко сказала, подходя к Гарри, Гермиона. И Рюмус Люпин…

- Спасибо, Гермиона, я понял. Они оба всегда действовали. Они начали действовать первыми. Люпин… ему не нужна ничья помощь. Леди Лайза, пожалуйста, сформируйте группы по сбору и охране Мастеров Портретов. Я беру на себя четырех из одиннацати. Со мною Гермиона, Рон, Лонгботтом. Они были со мной слишком долго. Они останутся со мной.

Он взглянул на людей, стоящих под стенами Хогвардса и неотрывно смотрящих на него. Поднял голову и громко, как под заклинанием "Сонарус" сказал: многие из вас были со мной в Дамблдоровой Армии. Что изменилось? Я стал сильнее, но сегодня с нами нет Дамблдора. Он погиб во имя того, чтобы наше время пришло. Теперь наша очередь прийти.

Подошел к своим троим друзьям, обнял их, хлопнуло громко в воздухе, и они исчезли.

Гермиона, Рон и Невил удивленно оглядывались. Где они? Что за странное место? Они стояли на вершине невысокого холма.

Внезапно на холм взбежали гигантский Гроп и Хагрид. На их лицах не было ничего, кроме решимости. Они бежали, как две машины, огромные машины в человеческих подобиях, только очень большие. Вот только Хагрид.. его волосы были белее снега, и черные, как жуки, глаза, особенно жутко смотрелись на фоне седых волос. Увидев ребят, он остановился, остановился и поднял руку. Остановился и Гроп. С минуту Гарри и Хагрид глядели друг другу в глаза. Потом Гарри достал свою волшебную палочку. Продолжая смотреть в черные, бездонные глаза Хагрида, полные боли и решимости, он уверенно сказал

- Хагрид, твое время тоже пришло. Однажды ты нашел меня, совсем маленького, глупого, испуганного мальчика, защитил от всех, взял в этот волшебный мир. Я бы никогда не подумал, что смогу сделать то, что сделаю сейчас

Когда у начинающего волшебника забирают волшебную палочку и торжественно преломляют её, у него нет больше шансов снова стать полноценным волшебником. Кроме одного: если кто-либо добровольно отдаст ему свою палочку…

- Хагрид, мне она больше не нужна. Мне кажется, я сам стал волшебной палочкой. С этими словами Гарри извлек свою волшебную палочку. Несколько мгновений он смотрел на неё.

- Ты верно служила мне. А сейчас выпало так, что ты нужнее другому. Я не отбрасываю тебя. Я делаю твою жизнь нужнее людям. И тепло от моих рук останется с тобою навсегда.

С этими словами он взял огромную руку Хагрида и вложил в неё свою палочку.

- У тебя самый давний счет к Тому Редлу. Еще со школы. Эта палочка хорошо знает ту, с которой ей придется встретиться, Рубеус.

Хагрид поднял свое лицо высоко к небу.

- Гарри, я уже не могу чувствовать ничего – ровным голосом сказал он. Все мои чувства сгорели. Осталось только действовать. Но я всегда знал, что тебе суждено быть великим. И ты им уже стал.

Рон, Гермиона, Невил стояли, пораженные увиденным.

Хагрид направил свою палочку на камень и камень вдруг превратился в большого желтого цыпленка. Хагрид кивнул головой – работает!

Гроп молчаливо взирал на разыгравшуюся сцену. За три дня, проведенные рядом с воющим от ужаса и безысходности братом, он как бы стал его частью, полностью слился с ним. Хагрид высоко вскинул руки. Седые длинные волосы развевались по ветру.

- За дело! – прокричал он. Две огромных фигуры, тяжело ступая, продолжили свой бег.

 

В поисках, метаниях, сборах прошло три дня. Три дня Гарри почти не спал. Из одиннадцати мастеров-портретистов удалось спасти девять. Двое были убиты на месте смертожерами. Группа Гарри потеряла одного из четырех. Когда они прибыли на место, он был уже мертв. Двоих пришлость отбивать: подоспели как раз вовремя. Третьего долго разыскивали: он скрывался, догадавшись об охоте на мастеров-портеретистов.

В сердце замка Хогвардс девять оставшихся портретистов писали портреты. Семь – портреты Дамблдора. Один – Сириуса Блэка. Один – родителей Гарри.

Лайза не спала три ночи. Спать было некогда. Вместо этого она собирала армию.

Она подошла к Гарри. С ней рядом стояли два человека. Один – пожилой, невысокий, лысоватый. Когда Гарри встретился с ним глазами, у него закружилась голова. Но он взял себя в руки и сила хлынула из него.

- Ну хватит! –сказал с сильным акцентом мужчина – не до игр. Меня зовут Гесер. Это – он кивнул на высокого худого молодого мужчину – Антон. Ночной дозор Москвы.

- Какой дозор?

- Знаешь,  Гарри, существует другой мир волшебников. Мир, живущий по своим законам. Они не вмешиваются в наши игры, мы не вмешиваемся в их игры – сказала Лайза. Теперь пришло время нашим мирам соприкоснуться.

-Будем ближе к делу! –сказал Гесер. Времени осталось мало. Объясняться будем потом. Это ваша битва, она останется только вашей. Ни мы, ни тёмные в ней участия не примем. Но мы узнали, что ваши противники собираются нанести довольно необычный удар. Они замыслили создать и активировать особый, магический вирус в этом… как его … в Интернете. Это может причинить катастрофу в мировом масштабе. Слишком многое сейчас управляется электроникой. Мы обязаны защитить этот мир, мир неиных, которые ни о чем даже не подозревают.

- Мир кого? Гарри поднял на Гесера глаза

- Маглов, Гарри. – пояснила Лайза.

- Антон- сильный маг. Высший светлый иной. Правда, есть и посильнее. Но из магов такого уровня в компьютерах разбирается только он. Он возглавит специальный магический отряд по противодействию Чёрной Метке. Так называется вирус – ответил он на вопросительный взгляд Гарри.

Гарри повернулся к Антону.

- У каждого из нас – свое поле боя. Свои приемы в битве. – Гарри внимательно посмотрел в глаза Антона. – Но в любом случае я рад, что мы на одной стороне. Удачи тебе, маг!

- И тебе, волшебник!

 

Небо было прибито маленькими желтыми гвоздиками. Глупые люди считают их звёздами. Но это шляпки золотых гвоздиков, которые держат большое синее одеяло, чтобы оно не свалилось и не накрыло всё вокруг. И был в том небе тоненький серпик молодого месяца. Какое значение может иметь тоненький серпик для мохнатой серой стрелы, летящей через лес. Да, когда-то эта луна была всем. Потому что она была лицом великой волшебницы, поющей свою песню всем волкам на свете. И вот когда великая волшебница поворачивает к ним свою голову, тогда её песня становится особенно печальной и возвышенной. Тогда волк не хозяин себе. У него появляется другой хозяин – лицо в прибитом гвоздиками небе и песня.

Только теперь всё это значения не имеет. Потому что он уже не маг, не профессор, не оборотень и не волк. Он - стрела. Жизнь его – полет к цели. Разве имеет значение для стрелы что-то там, наверху? Да и внизу, сзади, вчера, завтра? Только горящие во тьме глаза и безумно прекрасный ритм работающих мышц, несущих его вперёд – к цели. Не каждой стреле дано знать свою цель. Он знал. Чтобы достичь её, ему надо было закончить одно старое дельце.

Он вылетел на поляну и остановился. Остановился, лёг на листья, положил голову на лапы. С другого конца поляны на него смотрели сорок пар горящих глаз. Было почти совсем темно, но запахи говорили ему все, чего не видели глаза. С другого конца поляны к нему расслабленной походкой шел Грейбек. Оборотень, который когда-то укусил мальчика по имени Рюмус Люпин.

Всё произошло секунды за три. Никто не стал ничего говорить. Просто Грейбек сжался, как пружина и бросился на него. И время потекло медленно. Очень медленно. Застыл Грейбек в воздухе. Замер. Нет, он конечно летел на него. Яростно. Неистово. Разорвать, сожрать, уничтожить. Но для Рюмуса Люпина Грейбек замер в воздухе. Так получилось. А стальные пружины лап уже бросили его в сторону. Ненависти, злости, ярости – не было. Да и не могло быть. Разве может это быть у мохнатой серой стрелы, которая и есть – ярость, ненависть, беспощадность. Развернулось его тело в воздухе. И клацнул капкан челюстей, сомкнулся у пролетающего мимо Грейбека на шее. И залило весь рот густой солёной гадостью. И хрустнула шея.

Люпин прижал тело того, кто секунду назад был Грейбеком, лапой к земле и яростно дернул головой. И взлетела в ночном небе вверх откушенная голова со стеклянными глазами. И разлилась в ночном лесу непередаваемо красивая симфония волчьего воя. И вся стая, все сорок оборотней поняли, о чём этот вой.

Каждый оборотень может бросить вызов вожаку стаи. И погибнуть. Или убить вожака. И тогда кто будет вожаком у стаи? Тот, кто выйдет живым из этого круга. Живым и со страшной победной песней. Но теперь он – вожак. И каждый из стаи может бросить ему вызов. И погибнуть. Или убить вожака…

Погибать желающих не нашлось. Прошел медленно вожак мимо стаи. Каждому в глаза посмотрел. Запомнил взгляд у каждого. Похожи они друг на друга, глаза у оборотней, да только разные у всех. Но помнить надо все. И запахи – они для волка больше скажут, чем глаза. Всё запахи сказали. Желающих погибать – не будет. По крайней мере, сейчас.

Повернулся он, вздохнул и медленно, набирая скорость с каждой секундой, побежал на восток. И стая завыла и рванула вслед за ним. А как же? Куда стая без вожака. Ах, какое наслаждение – бежать по ночному лесу в стае за вожаком, быть частицей большого мохнатого организма, летящего через ночной лес.

Сорок стрел – лучше, чем одна.

***

Он говорил с портретом родителей. Говорил и не мог наговориться. Слезы текли по лицу его и он их не стыдился. Они так много сказали ему. О великой любви и безграничной гордости, бесконечной надежде и непоколебимой уверенности. Он отвечал им. О искренней благодарности и бескрайней любви. И не было конца тому разговору…

Он говорил с портретом Сириуса Блека.

- Моя смерть была правильней, чем моя жизнь, Гарри… Я погиб в бою. Не каждому удаётся погибнуть в бою.

- Вся твоя жизнь, Сириус, была схваткой. Но ни в одной ты не показал спину, не предал товарища, не сдался. Я буду счастлив, если в конце своей жизни смогу сказать такое про себя…

- У жизни великих нет конца, малыш! Я рад, что ты нашёл себя. Я рад, что ты стал тем, кем должен был стать.

Жаль только, что не смогу я быть рядом с тобой в той великой битве. Помни одно: у жизни великих нет конца!

И он говорил с портретом великого волшебника, директора школы магии и колдовства, кавалера ордена Мерлина, главы Верховного суда волшебников и Дамблдоровой Армии, Албусом Дамблдором.

-Я счастлив, Гарри. Как же я счастлив, мой мальчик. Как только может быть счастлив портрет старого мёртвого волшебника. Я безмерно рад, что ты нашёл себя.

- Но как же один? Без Вас?

- Ты не один, Гарри, ты же знаешь. А я… тебе, такому как ты стал, я бы только мешал. Путался бы под ногами.

- Разве мудрость может путаться под ногами у силы?

- Может, малыш, может. Теперь у тебя будет своя мудрость. Удачи тебе в бою. Кстати, ты знаешь, с кем тебе предстоит сразиться?

- Я всегда знал это, профессор. Я всегда ненавидел его.

- Ненависть – не то чувство, с которым ты должен выйти на бой. Только любовь. Любовь к этому миру, к своим друзьям, ко всему, что только есть в этом мире – только она поможет тебе. Итак, Северус Снейп…

- А Вы всё это время знали, что дело именно в нём?

- Дело не в нём, Гарри. Дело в нас. В тех, кто верит в нас. А про то, что именно он возглавляет тёмные силы – конечно же знал.

- Почему же Вы сразу не остановили его?

- Есть, Гарри, кто-то, что-то, не знаю даже, как назвать. И это управляет нами. Наша жизнь – игра для него. И, видимо, он хочет, чтобы игра была поинтересней.

- Значит, битва за жизнь?

- Значит, битва за жизнь.

- Только чтобы кого-то развлечь?

- Чтобы пройти свой путь.

- Профессор, но ведь осталось очень много дел, которые Вы не успели сделать. Кто доделает их за Вас, если не я?

- Любой путь бесконечен, Гарри. Поэтому всегда останутся недоделанные дела. А если пытаться прыгать между чужими дорогами, никогда не пройдешь свою.

Они верят в тебя, Гарри. И я верю. Теперь поговорим о битве.

У тебя есть Меч Гриффиндора. Тебе нужен еще один Великий Меч.

- Меча Гриффиндора будет мало?

- Во главе твоей армии должны стоять два рыцаря. Два, Гарри. Чтобы шансы на победу были высоки, тебе нужны два Великих Меча.

- А кто эти два рыцаря?

- А это, Гарри, решать тебе.

- Как мне найти второй меч? Подскажите…

- Лайза знает, малыш.

- И ещё, учитель… Остаётся еще Волдеморт..

- Ты правильно сделал, Гарри. Волдеморт – ширма, прикрытие. Его силу постоянно подпитывал Снейп. Я думаю, Рубеус справится со своей задачей.

Я знаю, о чём ты думаешь, Гарри. Твои родители.

Волдеморт был убийцей, но он ли убил их? Кто послал его туда? Кто дал ему силу? Много силы?

Делать два дела сразу – роскошь для нас в этой битве. Сделай своё, а Хагрид сделает своё. Тебя ждут, сынок.

Гарри Поттер не спросил у портрета великого мага и волшебника Албуса Дамблдора ответа на ещё одну очень важную вещь. Что значит быть Вершиной? Зачем?

Он решил понять это сам.

 Вот и вышло бы каждому по делам его

Если бы не свет этой чистой Звезды

 Он потянулся в кровати. Старая солдатская кровать привычно заскрипела. Как всегда, ему хватило где-то часов четырех, чтобы организм отдохнул. Восстановил возможность работать. Он так и не разучился чувствовать время. Времени давно не было, а привычка очень остро чувствовать время осталась. Он никогда ни от чего не избавлялся. В том числе и от привычек. Правда, было время, когда он избавлялся от людей. Но это время прошло. Время для него теперь вообще прошло.

Ему безумно нравилось его жилище. В смысле, место где он жил. Солдатская кровать. Тумбочка возле кровати. Шкаф, где можно повесить одежду: все тот же скромный френч, защитного цвета брюки, рубашку. Огромный письменный стол с монитором компьютера на столе. Плазменная панель во всю стену. Дверь в ванную и дверь в крохотную столовую. Огромное окно особенно радовало его. Это была его маленькая хитрость. Хоть времени и не было, в окне наступал закат и рассвет, лето и зима. Какой же сад без закатов и рассветов, без лета и зимы. Он знал, что никогда не сможет выйти в этот сад. Он знал, что на самом деле сада нет. Но он так же знал, что на самом деле нет и его. Хотя вот он, есть. Этот парадокс он так и не смог решить. Перестал даже пробовать.

Еще одной его хитростью и отрадой был пёс. Большой чёрный терьер по кличке Герц. Он не знал, правильно ли давать собаке кличку. Но … раз есть собака, должно быть и имя. Пёс радостно подошел к нему и ткнулся носом в левую руку. Рука почти ничего не чувствовала. Ему предлагали это исправить, но он так привык к этому ощущению, что не стал расставаться даже с ним. Он не был хозяином Герца. Они просто всегда были рады друг другу.

Над его столом висел лозунг. Смешной лозунг – на кумачовой ткани белыми буквами: "Каждому воздастся по вере его". Ему было так легко. Никто не мог ему угрожать. Не надо было ничего предусматривать. Он мог делать только то, что хотел всегда: работать. Ставить себе цель и добиваться ее. Потом ставить другую цель. Он никогда не ставил себе две цели одновременно. Сначала он решил учить языки. Необходимую литературу он просил в письменном виде, запрос помещал в специальный ящик. Когда он выучил семь языков, он начал читать книги на  языке оригинала: Густав Ле Бон и Виктор Гюго, Шекспир и Омар Хаям, Гомер, Конфуций и Лао Цзы. Это изменило его душу. Не в корне, конечно. Но на вспаханную почву всегда может упасть семя. Тогда будут и корни.

Потом появилась плазменная панель на стене. Он видел целый мир. Все больше каналов были в его распоряжении. И потом он решил, что их слишком много , чтобы вообще переключать, и оставил один. Даже попросил специальный пульт – с кнопкой вкл/выкл и звук +/-.

А потом появился компьютер. Он понял, что это достойная цель. Он выучил все, что можно было выучить о компьютерах. Скоро Интернет расширил его возможности. Ящик для просьб исчез. Вместо этого появился ящик в СуперНете. Появился внутренний форум. Форум, в котором они могли общаться между собой. Раньше они могли поговорить с кем-либо только на Личных Встречах. К его услугам был и обычный Интернет,  вот только его можно было лишь просматривать. Писать туда чего-то было невозможно.

Он увлекся стратегиями. Когда они стали слишком просты для него, он создал свою собственную. Собственно, это была даже не стратегия, это был этакий сверхмощный обкатчик всяческих ситуаций. Он прокручивал в нем варианты событий, которые происходили когда-то или могли бы происходить. Видел свои многочисленные ошибки. Было очень больно, оттого, что изменить уже ничего было нельзя. Потом он сделал возможным сетевой доступ к этой программе. Следствием этого стала война на множество фронтов со многими желающими. Очень скоро это надоело ему и к этому проекту он возвращался лишь изредка. Тяжелей всего было понимать: все это навсегда.

Он любил писать в СуперНетовском форуме. В последнее время его фишкой было писать с фирменным грузинским акцентом.

Он любил подшутить над многими:

"Лева, харош п**дэть, как Троцкий! Мнэ тут нэдавно лэдоруб прыслали!"

"Леня, чмоки!"

"Бонапарт, дарагой, нэ пригласиш в гости? Прихажу с тортом и коньяком, да!"

"Тавариш Чэрчиль, сигаретки не будэт? Я Винстон курю, панимаешь"

"Никита, нэ найдеш для мэня банка кукурузы, салат крабовый делать буду!"

 

После последнего прикола на его обеденном столе оказалась тарелка салата из крабовых палочек – у местной администрации тоже было чувство юмора ( потом он узнал, что Наполеону прислали торт Наполеон и коньяк Наполеон.)

 

Он знал, что скоро должна быть Личная Встреча. Одел свой старый потертый френч, поел. На экране монитора появилась надпись: К Вам гость.

- Пусть входит! Набрал на клавиатуре он.

В комнату вошел молодой парень.

- Садись, дарагой. Ты хотел со мной встретиться? Разве я такой интересный?

- Да, – просто сказал парень -  Вот ты скажи. Тебя люди любили. И эти же люди боялись. Ты людей любил. Поэтому убивал десятками миллионов. Себе ведь ничего не взял. А работал постоянно, что заработал? Ненависть народа? Проклятия?

- Да, Сережа, да. Всю правду сказал. Ничего не хотел. Только хотел делать, что должен. Всегда видел, что надо делать, всегда старался делать это. Ты посмотри вот: эти дружбаны мои: Троцкий, Наполеон, Гитлер: ты думаешь, эгоисты они? Для себя чего хотели? Реально для народа счастья хотели. Когда берешься другого счастливым делать, всегда такая х**ня  выходит. Я поздно понял. Они до сих пор не поняли. Или вот, Сережа, посмотри: кто машину придумал, или там телефон: думаешь, он человечество хотел осчастливить? Он для себя делал, денег заработать хотел или лень ходить было, жизнь себе облегчал. Только Бог не фраер, Сережа. Видишь, чего у меня на стене написано?

- Я понял. Только вот скажи, зачем вообще все это. Ты жил, я жил, другие живут, сколько еще жить будут. Отсюда ж видно: у них же есть все. Абсолютно все. Главное, Бог есть. А они друг друга – по голове, по яйцам, куда только попасть могут. Вот ты скажи, зачем?

- А ты вот с какого боку посмотри. Человек работает всю жизнь. Скотину создал, такую же как сам. Тоже пашет всю жизнь! Кто еще пашет на свете? Никто. Самый счастливый заработает себе много, может жить почти как любой зверь в природе. Только боятся должен – другой придет, отнимет. Сам себя человек в гавно загнал, хотел себя счастливым сделать – не понимал, что от рождения счастлив был. Рабом стал, вечно работать должен и бояться. Таких же рабов сделал, как сам, видать чтоб не обидно было. Нельзя тех рабов на свободу отпускать, сдохнут. А человека и отпускать некуда. Злится он, что некуда его отпустить. И сам не понимает, чего злится. Поэтому бьет всех, до кого дотянется. Ты, Сережа, молодец, что задумался об этом. Уважаю.

- А вот одна знакомая моя говорит … он смешно наморщил лоб и задумался… - " Это обычные тупые мужские вопросы. Стандартные фаллические проекции беспокойного и неразвитого ума" – во как!

- Сравнила, понимаешь, мир с х**м.

- Вообще, да. Вампирка, чего возьмешь с неё. Понял я тебя. Любишь ты работу. Просто хотел работу свою хорошо делать. Действовать ты любишь. Пойду я к себе. Мне, понимаешь, тоже по вере воздали. Ты это… ну , в компьютере встретимся. Я правда, в компьютерах не очень. Подучусь, время есть.

Ах, какая же это была весна. Я отчетливо помню каждый ее день, синее-синее небо над головой, цветущие вишни, дурманящий запах черемухи . Я могу перенестись мысленно в каждый ее час, снова почувствовать то, что чувствовал тогда. Мне было шестнадцать лет. Я с отменными оценками закончил гимназию и отец отправил меня в наше поместье в Курской области, чтобы я отдыхал и одновременно понемногу учился военному делу. Как это ни удивительно, мне удалось совместить эти два на первый взгляд несовместимых занятия. Возможно, благодаря Мишелю, учителю фехтования, коего выписал из Парижа отец, дабы тот обучал меня фехтованию, стрельбе и верховой езде. Он сумел  увлечь меня этими занятиями и они на какое-то время стали смыслом моей жизни. Замечательный конь, пара неплохих  шпаг, три пистолета тульской работы и два немецких – все они стали моими друзьями и помощниками. Я и раньше немного обучался этой премудрости, но все было как-то сухо и неинтересно. Мишель же показал мне настоящую поэзию в искусстве фехтования, научил как сливаться с пистолетом при выстреле, дал почувствовать непередаваемые ощущения, которые дает стремительный галоп, когда ты ощущаешь, что конь читает твои мысли и воспринимаешь все его движения как свои.

Так прошел апрель. В середине мая, когда я считал себя самым счастливым человеком на земле и казалось, что большего счастья быть просто не может, мой мир изменился до полной неузнаваемости.

Моя память с омерзительной услужливостью постоянно подсовывает мне этот день, день , когда я встретил Её. А за этим воспоминанием неотвратимо следует другой миг. Мгновение, которое я вспоминаю с мучительной болью, болью от бессилия что-либо изменить сейчас. А в последние дни к ней примешивается отвратительное в своей логической последовательности сознание того, что ничего менять не следовало бы, даже если бы каким-то фантастическим образом такая возможность появилась.

Я как раз подъезжал на Резвом к нашей усадьбе, когда увидал двух девушек, идущих к дому. Около ворот стояла карета. Майский день, тёмно-красная карета, две очаровательные фигурки в белых платьях с зонтиками в руках: все это вместе производило необыкновенную, фантастически красивую картину. Мне захотелось крикнуть Солнцу: " Пожалуйста, останови этот мир. Я хочу всласть насмотреться на эту красоту."

Я соскочил с коня и быстро пошел в дом. Карета была мне знакома : это приехала моя кузина Ольга. Мы были дружны с раннего детства, можно было сказать, что она была одним из самых близких мне людей. Мне казалось, что она прекрасно понимает меня; мы делились друг с другом наивными детскими тайнами.

Я обнаружил их в большом зале, сидящих на диванчиках. Когда я вошел, они встали и Ольга сказала: Константин, это моя подруга София. София, это мой кузен Константин. Я наклонил голову в полупоклоне. Когда я поднял голову и мои глаза нашли её глаза, мир перестал существовать для меня.

Вы, наверное, знакомы с чувством, когда просыпаешься и пытаешься уловить по смутному обрывку сна, даже не тени, а полутени, следу воспоминания то, что приходило к вам ночью в вашем сне. И душа сохраняет ощущение, что во сне вы испытывали нечто невообразимо прекрасное, слишком прекрасное для этого мира. И вот вы выходите в сад, проходите несколько шагов по тенистой аллее и в какой-то неуловимый миг то, что вы так тщетно пытались вспомнить, накатывает на вас океанской волной, накрывает, поглощает без остатка и надежды забыть это когда-либо и жить без этого.

Я покачнулся и с трудом удержался на ногах. Мне казалось, что прошло несколько часов тягучего молчания. Единственным утешением было то, что её глаза все так же смотрели в мои.

Она была юной баронессой фон Бергольц, её предки были обрусевшими немцами. Я знал её родителей, и был немного знаком с её братом Сергеем.

Любовь поразила нас неотвратимо и одновременно. Три дня прошли будто в тумане. Я сказал Мишелю, что я хочу на какое-то время приостановить занятия. Мишель молча стоял и смотрел на носки своих туфель. "Мальчик мой" – сказал он – "Я люблю тебя больше, чем мог бы любить родного сына. Послушай меня. Сейчас наши занятия лишь помогут тебе. Ведь ты сможешь какое-то время побыть наедине с собой и своей душой. Разве летя во весь опор на Резвом, сможешь ты думать о чем-то, кроме размеренной работе его мышц? Или стреляя из пистолета, разве способен ты не быть этим пистолетом?"

"Конечно, дорогой Мишель. Думаю, ты прав" –рассеяно ответил я.

Мы с Софией проводили долгие часы за разговорами, суть которых трудно было вспомнить, да наверное её и не было. Мы просто были вместе. Она позволяла мне держать её ладони в своих, и когда я смотрел на её нежную ручку, я понимал, что под этой луной нет и не может быть ничего прекраснее этой руки.

Однажды вечером я решился объясниться ей в своей любви. На плохо сгибающихся ногах я подошел к двери её спальни. И понял, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу ни отворить её, ни постучаться. Внезапно дверь медленно открылась. На пороге спальни стояла моя София, глаза её искрились при свете свечей в канделябре.

Я подошел и молча обнял её.

- Милый, милый, дорогой мой Константин. Каждый вечер я жду твоего прихода у этой двери. И буду ждать до конца жизни.

Я хотел сказать ей о своей любви, но язык мой прилип к гортани. К горлу подступил комок.

Она положила мне палец на губы.

-Не надо ничего говорить. Милый, твои глаза давно все сказали мне.

Я подхватил её на руки и внес в спальню. Легкий, почти невесомый пеньюар упал к моим ногам. София предстала предо мною такой, какой её создал Господь.

В последнем классе гимназии в Петербурге у меня были кое-какие приключения с курсистками, но особо хороших воспоминаний о них не осталось. Я отнюдь не считал себя искусным в любви, и очень боялся что-либо испортить между нами. Но как только мои губы прильнули к её дрожащим губам, я понял, что испортить я уже ничего не смогу. И вообще ничего не смогу сделать по своей воле. Мы летели куда-то глубоко-глубоко, проваливаясь в глубочайшую черную бездну, без тела и чувств, разум покинул нас. Вокруг нас появились быстро пролетающие мимо огни и я понял, что это звёзды. Мы не проваливались вниз, а летели высоко-высоко вдвоем в звездном небе, и больше не было ничего, кроме этого полета. Человеческая речь слишком бедна, чтобы передать все ощущения, которые я испытал.

Так продолжалось тысячу лет. Потом небо взорвалось яркой вспышкой, буйством красок, разноцветными звездами. И опять был свет от свечей и кровать и комната. Я снова почувствовал свое тело, почувствовал её бархатную кожу. И услышал её дыхание.

Она заснула у меня на плече.

Когда утро зазолотило шары на кровати, мы проснулись, и я сказал ей: Любимая, я не смогу прожить без тебя и минуты. Ты будешь моей женой, или мне необходимо умереть. И она ответила мне :" Любимый, я буду твоей женой навсегда".

Мы пролежали в постели до вечера. Несколько раз кто-то стучался в двери, и я неизменно отвечал: "Будьте так любезны, подите вон!" А когда теплый, весенний, волшебный вечер накрыл нашу усадьбу, мы вдвоем вышли в сад и гуляли там до глубокой ночи и не могли надышаться друг другом.

Скорее всего, кто-то из слуг сообщил обо всем отцу или матушке, потому что через три дня прибыло письмо от отца, в котором он требовал меня немедля к себе в Петербург. Я велел заложить карету, сказал Мишелю ехать со мною и отбыл в Петербург.

"Что сие означает?" –спросил меня отец.

"Батюшка, я безумно люблю Софию и хочу, чтобы она стала моей женою. Она благородного роду. Пожалуйста, устрой нашу свадьбу.

Через неделю все было решено. Мой отец был в очень близких отношениях с Государем, я был единственным наследником его огромного состояния, а также немалого состояния моей тетушки по отцовской линии. Мне кажется, это сыграло огромную роль в немедленном согласии ее родителей. Свадьбу назначили на конец октября. Мы были официально помолвлены и могли часто встречаться. Понятно, что почти все время мы проводили вместе.

 

Все рухнуло в один день. Я ожидал Софию из Новгорода, куда она поехала навестить тетушку. Был бал, который давали родители Ольги. Я выпил сверх меры вина. Мы оказались в какой-то дальней комнате с Мартой, какой-то знакомой Ольги. Она вдруг прижалась ко мне и с придыхом сказала: "Ну зачем она Вам нужна! Посмотри на меня! Посмотри, как я хороша. За мной дадут отличное приданое. Константин, умоляю, будьте со мною!" Мне стало противно. Я отчетливо понимал, что она охотится за моим состоянием. Мне захотелось ударить её или сделать еще что-то. Я развернул её, нагнул, задрал полы платья и грубо вошел в неё сзади. Я ненавидел её и моя ненависть почему-то вылилась именно в такой форме. В этот момент отворились двери и вошла София. Мне показалось, что небеса разверзлись и в ясном небе раздался раскат грома. Она смертельно побледнела. Никогда, ни до тех пор, ни прежде, я не видел столько боли и страдания в глазах живого существа. Она молча повернулась и медленно вышла из комнаты. Марта истерически захохотала. Я оттолкнул её ногой от себя, сделал несколько шагов и прислонился лбом к холодной стене. Пожалуй, я простоял так несколько часов. Потом медленно вышел из дома, не замечая ничего, не думая ни о чем. Сел в свой экипаж.

Приехав домой, я закрылся в своей комнате и одну за одной выпил три бутылки вина. Потом зажег на столе две свечи, сел на пол и смотрел на них. Мне казалось, что это мы, две звездочки, летим по удивительному звездному небу, где нет ни рассвета, ни заката, ни радости, ни печали, а есть только этот полет. Через какое-то время вошел Мишель. Ни сказав ни слова, посидел со мной, печально глядя на стол, покрытый оплавленным воском. Потом вышел и через какое-то время пришел с вином и свечами в руках. Молча поставил все на пол и опять ушел. В окне темнело и светлело, я пил вино и смотрел на свечи. Мишель приходил еще несколько раз. Я иногда выходил из своей комнаты, как во сне, не замечая никого, бродил по дому, возвращался назад. А потом мне вдруг стало страшно. Очень страшно. Потому, что я понял, что мне наскучило смотреть на свечи, и вспомнил что за окном есть ночь и день. Мне было так хорошо в моей комнате с двумя свечами.

Вскоре вошел отец. Посмотрел на меня и промолвил:" Что, сынок. Только того и осталось, что свечи жечь?". Я промолчал. "В следующий же день она села на корабль, уходящий в Америку." – продолжил он, после чего вышел из комнаты.

***

Прошло пять лет. Из них четыре года я провел на службе в лейб-гвардии Семеновском полку. Трижды дрался на дуэли. На одной из них был тяжело ранен. Другая закончилась достаточно печально для моего соперника.

После вышел в отставку и, имея целью слегка развлечься, уехал в недавно купленное отцом имение во Франции, неподалеку от Рамбуйе. Мне несказанно понравилась тамошняя природа, я чудесно проводил дни там, но, как и все это время , я не переставал тосковать по Софии, и очень часто вечером зажигал у себя на столе две одиноких свечи.

Однажды я совершал свою обычную прогулку удивительной дубовой рощей и, выехав на поляну, увидал неожиданную картину. Четверо людей в серых костюмах напористо атаковали незнакомого мне дворянина довольно благородного вида. Еще двое людей в сером лежали на земле. "Месье, в сторону!" "В сторону, говорю я Вам!" – вскричал я и, вынув пистолеты из седельных кобур, уложил двумя выстрелами двоих нападавших. Затем соскочил с лошади, и ни говоря ни слова, атаковал ближнего мне негодяя. Несколько минут спустя все было кончено.

- Разрешите узнать, что здесь произошло, месье! обратился я по-французски к незнакомому господину, коему невольно пришел на выручку.

-Я безмерно благодарен Вам за нежданную помощь. Мне пришлось туговато. Месье, меня зовут Марсель, граф де Ла Мот. Не сочтите дерзостью узнать имя моего спасителя.

- Константин, князь Головин, к Вашим услугам! – отвечал я. Я вижу, вы ранены (действительно, на левой стороне его камзола расплывалось бурое пятно крови). Позвольте предложить Вам свою помощь и гостеприимство.

Надо ли говорить, что мы с Марселем стали очень дружны после того случая. Оказалось, что граф был в очень близких отношения с Королем Франции. Во время выполнения одного из поручений Короля он и подвергся тому нападению неподалеку от моего имения.

Правду сказать, я чувствовал себя до тех пор несколько скучно, и дружба с Марселем привнесла множество интересного и захватывающего в мою жизнь. Я помогал ему в его рискованных делах, абсолютно не вникая в подробности, будучи уверенным, что такой человек, как Марсель попросту не может заниматься недостойным делом. Это несказанно устраивало Марселя.

Однажды мы расположились на отдых в охотничьем домике неподалеку Бордо. Шел дождь, все было необыкновенно серым и тоскливым. Верный Мишель жарил мясо на очаге, мы выпили несколько бутылок Шато-Лафиту, настроение было отвратительным. Я взял лютню и, аккомпонируя себе, запел:

 

Меня в горах застала тьма

Январский холод, мгла и снег

Закрыты наглухо дома

И я не смог найти ночлег

 

И все же девушка одна

Мне повстречалась на пути

И предложила она

В её уютный дом войти…

 

Петь не хотелось, я отложил лютню. Мишель вышел во двор. Граф де Ла Мот до этого угрюмо молчавший, внезапно обратился ко мне: "Константин! Вы мой верный друг и я уверен в Вашей порядочности более, чем в своей. Я хотел бы рассказать Вам одну историю.

 

Это произошло пять лет тому назад. Я выполнял одно долгое и опасное поручения Его величества в Венгрии и, довольно удачно выполнив его, решил ехать не сразу в Версаль, а мчаться в свой замок недалеко от Парижа, где ждала меня моя молодая жена Маргарита. Я без памяти любил её, она была для меня всей жизнью и даже более жизни. Когда я подъезжал к замку, шел дождь, вот такой же, как теперь. Подле моего замка был изумительный парк, мы с Маргаритой очень любили  верховые прогулки этим парком. Я издалека увидал за пеленой дождя две фигуры на лошадях. Когда я осторожно подъехал ближе, я смог увидеть, что это были жена моя Маргарита и виконт де Куртене, живший неподалеку. Лошади их стояли рядом, они целовались. Маргарита была прекрасна, как никогда. С них стекали ручьи воды, от лошадей шел пар. Блеснула молния в небе, за ней последовал её верный спутник раскат грома. Первым моим побуждением было вслед за такой же молнией, блеснувшей в моей голове, произвести раскат грома из моих пистолетов и уложить их на месте. Но я сдержался. Я повернул коня и поскакал галопом от своего дому, спешился в каком-то лесу, сел под деревом, и так просидел несколько часов. Первым моим побуждением было покончить с собой, но эту мысль мой разум и душа отвергли напрочь. Это великий грех, подумал я, к тому же человек, привыкший постоянно со шпагою в руках защищать свое бренное тело, не сможет сам нанести ему вред.

Я вскочил на коня и помчался в Версаль. Неподалеку от Версаля конь мой пал, загнанный. Остаток пути я проделал пешком. Король в ужасе смотрел на меня, грязного, мокрого, еле переставляющего ноги. Вероятно, выражение лица моего также не внушало приятных мыслей. Я подробно поведал Его Величеству об удачно выполненном поручении в Венгрии, что сильно его успокоило. После я попросил Его Величество об необычном одолжении: используя его добрые отношения с Папой исхлопотать развод для себя, оставить замок за Маргаритой, мотивируя все отсутствием детей, но так, чтобы пресечь нежелательные пересуды. Король удивился, но не смог отказать. Мой слуга отвез Маргарите все нужные бумаги, и ничего не поясняя, уехал. Виконт де Куртене, к слову сказать, отменный бабник, очень скоро прекратил с ней отношения, и нашел себе другую пассию.

С этими словами Марсель отпил глоток Шато-Лафита из кубка.

"Граф, так значит, Вы их простили?" – вскричал я. Марсель грустно посмотрел на меня.

" Друг мой" – отвечал он – "Прощать может лишь Господь, это его привилегия. А мы – лишь инструмент в его руках."

"Тогда я не могу понять Вашего решения" – честно сказал я.

"Видите ли, дражайший князь, я понял, что это решение – самое важное решение, какое мне приходилось принимать. Это решение стало смыслом моей жизни. Чтобы его принять, мне необходимо было время на размышление.

"Так что же, что Вы решили делать, граф, скажите же."

Марсель со странной улыбкой ответил мне : "Чтобы принять решение, мне понадобились пять лет, Вы слышите, пять лет размышлений. Я не хотел, чтобы мною руководили ярость, ревность, отчаяние, злость, боль и другие отвратительные помощники. Как известно, время – лучший избавитель от этих навязчивых спутников. И я мог множество раз хорошенько все обдумать.

Вот что я решил. Виконта де Куртене я (конечно же, инкогнито) познакомлю с одной женщиной. Знакомство с ней стало роковым для большинства мужчин, которые имели неосторожность быть ей слишком близки. Я мог бы сразиться с ним на дуэли, но счел это слишком тривиальным. Пусть сражается тем оружием, которым умеет. Ежели останется жив, что ж – его счастье.

 

Маргарита же на сегодняшний день разорена. Все ее долговые обязательства находятся в моих руках (он вынул из-за камзола пачку бумаг и показал их мне). На днях её посетит мой поверенный и потребует возвращения долгов (довольно крупных). После я устрою так, что она окажется в одном милом борделе в Латинском квартале, который я недавно так удачно купил. Где и будет работать по своему прямому предназначению. Каждый день мой слуга будет находить на улицах Парижа оборванного бродягу, которому я буду платить, чтобы он занялся любовью с моей бывшей супругой. Я считаю, так будет справедливо.

В этот момент что-то лопнуло в моей душе, лопнуло, рассыпалось мелкими горошинами, перед моими глазами возникли две звездочки, летевшие в небе, в небе даже не представляющем, что бывают, что могут быть какие-либо границы, возникло лицо Софии, внезапно вошедшей в комнату, и две женских фигуры в белых платьях с зонтиками в руках и красная карета, и стол, залитый оплавленным воском, с двумя огарками свечей… Что ж, возможно, мне также было необходимо время, чтобы подумать…

Я спокойно, очень спокойно сказал:"Сударь, простите, но сделать этого вы не сможете".

Казалось, он ни капли не удивился. "Это почему же?" – спросил он. "Потому что в таком случае Вам придется скрестить со мной шпаги" "Отчего же нет?!" – был ответ.

Мы вышли на двор. Дождь лил как из ведра. "В позицию!" – вскричал он. Мы выхватили наши шпаги.

Ранее я несколько раз тренировался в фехтовании с Марселем, мы примерно знали манеру друг друга. Несколько минут никто не мог одержать верх. Потом я пропустил довольно простое туше снизу. Плечо мое  запылало огнем. Я сделал шаг назад и увидел, как Марсель начал исполнять прекрасный удар, называемый "Полет мотылька". Против него практически не было контрмер, а начало удара я прозевал. Однажды, во время наших долгих занятий с Мишелем у меня случайно вышел новый, необычный удар, который можно было счесть контрмерой против "полета мотылька", но ранее мне никогда не приходилось применять его в схватке. Я перенес вес тела на выставленную вперед левую ногу, парировал справа, откинулся чуть назад как бы для того, чтобы отразить очередной удар и одновременно рука моя со шпагою пошла резко вперед и влево. Шпага мягко вошла в горло Марселя. Он упал в прелую листву. Белую рубашку заливала кровь.

"Я всего лишь сделал то, что должен был сделать"- думал я. "Даже по отношению к другу есть вещи, которые необходимо сделать любой ценой."

"Прости меня, Марсель" – сказал я ему. Граф де Ла Мот умирал. Сквозь хрипы и бульканье крови я смог разобрать :" Бог … простит… мы … лишь …игру..шки.. в руках его! С дож..дя все на..чалось, дож..дем и …закон..чилось". Это были его последние слова.

Я склонился над ним и вынул из-за пазухи бумаги. Там были долговые обязательства на действительно крупную сумму, закладная на замок и землю.

Мы с Мишелем похоронили Марселя на сельском кладбище, сказав, что он был убит в схватке с бандитами. В то время это было обычным явлением.

Неделю спустя я был в замке под Парижем, бывшем когда-то замком Марселя, графа де Ла Мот, приближенного Короля Франции, дуэлянта, человека, не знавшего страха перед лицом опасности. Я ехал по парку, и думал о Марселе, увидевшем однажды бесконечно дорогую ему женщину в объятьях другого.

Когда я представился хозяйке замка, я понял и Марселя и его соседа. Она была очень красивой женщиной, даже пять лет спустя. Только вот глаза её были потухшими, в них уже не осталось ни весны, ни тепла, ни солнца. Я отдал ей все бумаги и кошелек с достаточно крупной суммой и молча ждал, что же она скажет.

"Должна ли я понимать это как прощение с его стороны?" – спросила она?

"Нет, мадам. Он сказал, что прощать может лишь Бог. Но мне кажется, что Господь простил Вас, как он прощает всех нас." С этими словами я повернулся и вышел.

Вскоре я стоял на палубе корабля, держащего курс на Америку. Из головы у меня не шли странные слова, прочитанные в одной книге: Ясно и светло тебе, о Рыцарь, коли был мудр и отважен. Я не чувствовал себя в тот день ни мудрым, ни отважным.   Но мне было ясно и светло, поскольку сейчас я чувствовал себя, как стрела, когда стрелок долго натягивал тетиву лука, мысленно сродняясь с ней, и вот пальцы его отпускают тетиву и стрела летит вперед, со свистом рассекая воздух, и полет так возвышенно-неудержим. Стреле некогда думать о прощении и мести. Это не её. Она не нуждается ни в чьём прощении, но и ей самой не дано простить никого.